Время остановилось (16 декабря, 2010)

Текст написан по следам поездки в Гонконг (от института Стрелка). 16 декабря в Москве продолжались волнения, связанные с событиями на манежной площади, я сидел в кофехаузе на кропоткинской почти ночь и писал текст чтобы забыть об окружающей действительности.

Вот грянул дождь,
Остановилось время.
Часы беспомощно стучат.
Расти, трава, тебе не надо время.
Дух Божий, говори, тебе не надо слов.
12 августа 1937 года

ДХ

Прошел всего час фейсбучного времени, а ощущение что целая вечность.

F1020023

В продолжение текста про Гонконг и его тюрьму, была мысль порассуждать о процессе творческого освоения негативных пространств и их преодоления. Рассуждения (после перечитывания) возможно наивные, но субъективно новые для меня. Новые, потому как за десять часов, проведенных на этом месте, в наблюдаемой картинке произошло изменение от одного информационного образа к реально осязаемой наполненности другими смыслами и действиями.

Сейчас модно говорить о креативных кластерах. Институт Стрелка даже является одним из таких. Но видимо есть большая разница между освоением просто пустого пространства, как бывший завод, пустырь в социальном смысле, что-то заброшенное или забытое; и пространства негативно окрашенного. Концентрационного лагеря. Тюрьмы. Психиатрической больницы. Такие среды наполнены разной, в том числе крайне тяжелой и негативной энергетикой, опытом, информационным грузом прошлого. Такие объекты традиционно обладают большим буфером – всяческие активности развиваются на почтительном расстоянии. Возможно есть культурные различия. Помнится текст о захоронениях в Париже и культе смерти, который был в ходу до 19 века, в project international. Далеко ходить за примерами не нужно, в Кремле, в музеях Московского Кремля расположена усыпальница русских царей. Как войдешь – налево. В стене – усыпальница неизвестных (мне) партийных деятелей. Кремль был городом в городе, в котором жили (а сейчас – работают), болели и умирали. Соответственно и были похоронены. Если культ смерти представляется естественным, то культ наказания… Он требует дополнительного глубокого изучения. Но здесь не о том, а о проблеме реабилитации пространства, в котором совершались физические или моральные насильственные действия над людьми. Как минимум – ограничение свободы виновных или подследственных. Как максимум – казни. В последние годы Victoria Prison действовала как накопитель для иммигрантов, приезжавших из Вьетнама. Этот момент решения судьбы, ожидания, для меня все равно связан с некоторой моральной операцией над человеческим существом. Его держат в неведении, решают его судьбу, судят.

DSC03539

Тюрьма соседствует с Полицией. H&M, швейцарское архитектурное бюро, разработали концепцию развития пространства. Полиция действительно представляет собой образец колониальной архитектуры. Это (как уже упоминалось ранее) классическое здание, силуэтом более напоминающее пагоду. Тюрьма – несколько корпусов вдоль улиц, и пара внутри. Пустых или наполненных активностью. Мы приехали туда утром. После нескольких часов вводной лекций и проб здания на ощущения слепого – упражнения на невизуальное восприятие пространства, мы кратко описали этот опыт в нескольких фразах на листах. После перерыва – прогулки по прилегающим кварталам Сохо и рынка – вернулись чтобы в 27 кадрах* визуализировать историю, придуманную однокурсником по Стрелке. Утром было несколько мертво. Пустые коридоры, мало людей, какие-то картонные прилавки из гофры, решетчатые по структуре.

DSC03546

После перерыва было пусто с трех сторон от тюрьмы, в окружающих ее переулках. Во дворе, напротив, собирались люди. Во дворе полиции и тюрьмы. В узких проходах, на прилавках разворачивалась торговля самодельными и не очень произведениями искусства, творчества и ремесла. …Здесь же продавалась книжка Гарри Чанга 32 кв.метра про квартиру, которую мы посетили несколькими днями раньше. Эту книжку мы встретили в магазине несколькими днями позже. Было ощущение, что вся архитектура Гонконга описывается этой квартирой… В проходах толпился народ. Люди снимались на фотокамеры в тюремных камерах. Щелкали затворы, щеколды и двери. Сквозь решетки были видны облезлые стены и голубое небо через листву. Местами было не протолкнуться. В камерах было пусто. На некоторых дверях висели запретительные надписи: только для персонала, не входить, идет ремонт. Один из корпусов перекрыли на несколько часов. Кто-то продавал полосатую робу. Мы завершили съемку и ушли из тюрьмы. Время возвращения было назначено на 6 вечера. Уходя, встретили представителя Франц-пресс, который продавал девайс для айфона – Асисяевскую желтую трубку со штекером на шнуре, чтобы говорить по нормальной настоящей телефонной трубке, а не в глянцевый экран или маленький микрофон. Его супруга курирует фотоконкурс тут же.

DSC03552

Прошатавшись в округе до вечера, мы вернулись. Народ не убывал, хотя уже сворачивали музыкальную аппаратуру. Светили фонари. Молодежь или не молодежь сидела повсюду небольшими группами и болтала. Девушка мальчикового вида с профессиональной камерой – видно что фотограф – снимала друзей. Нужно сказать, что с самого утра вся тюрьма уже работала как фотополигон. В этом смысле заброшенные места Омска уже “работают” правильно. В соседнем здании Полиции проходила выставка первых фотографий Гонконга. При всем тяжелом первом впечатлении, довольно унылых арт-объектов в камерах, залах, коридорах. Иногда на грани вкуса, морали и тд. При ассоциативной связи, лично для меня – с экскурсией в Тобольский тюремный замок – с такими же камерами, коридорами и откидными кроватями. Поразило ощущение уже другой жизни.

DSC03542

Меня поразило количество людей свободно осваивающих это пространство. Некоторые были с детьми. Мальчик поднял табличку “Not guilty”, походил с ней, положил, сошел со сцены. Пришли родители с двумя дочками. Кукольные девочки побегали по сцене, позировали для съемки, и спустились к взрослым. Они воспринимают это место как магазин красивых вещей – на прилавках были и игрушки, и валяные штучки и украшения. Они воспринимают тюрьму как пространство для игры. Эти стены, обвитые колючей проволкой. Эти камни, впитавшие крики и страдания. Эти стены [обвитые колючей проволкой], эти камни [впитавшие крики и страдания] они воспринимают. Эти камни [крики и страдания] и стены [колючей проволкой] они осваивают для игр. Они играют в этих стенах и на фоне камней. В городе, который прорван стеклом и металлом небоскребов. Небоскребов, которые все равно меньше гор.

DSC03541

Дети играют рядом с живыми каменными стенами, деревьями, растущими в простом каком-то небольшом или большом дворе. В колониального стиля зданиях, где есть немного металла. Где стены старые, с красивой пожелтевшей краской. С надписями про людей. В колониального стиля зданиях из кирпича, а не стекла, настоящих и старых, с арками вместо скучных прямоугольных проходов, с деревянными дверями вместо стекла, которое разъезжается под контролем фотоэлементов. Здесь есть просто свет и тени. Здесь можно порадоваться теплому солнцу. И уже за стеной, кружевно украшенной металлом, торчит этот скучный привычный небоскреб. И читая такую картинку, в среде современного Гонконга начинаешь выбирать эти постаревшие куски. Этот возраст города, его действительную сложность. Не планировочную, состоящую в бесконечных развязках, пешеходных уровнях и переходах, а в разных зданиях, эпохах, образах жизни. Разных ритмах – личных, общественных, городских, природных.

DSC03510

И это постепенное вымывание негативного, приучивание к другому, временнОму. Поколенческое, не сиюминутное превращение в бутиковый блок, а вращивание в общественную жизнь, которое, похоже, длится несколько лет. Перед отъездом прогуливался опять по этим кварталам, что между тюрьмой и сохо, и обнаружил в дальних для моего пути концах, а на самом деле ближних к victoria prison, интерьерные магазины, сувенирные лавки, архитектурные дела какие-то. И когда наш директор недели Alwin с восторгом рассказывает о своем кураторском проект в Prison, зовет на вечеринку в Prison, приглашает посетить выставку в  Prison, то понимаешь, что имя это уже нарицательное и обозначает лишь место, ту самую “реперную” точку на карте, от которой может отсчитываться городской архитектурное и культурное пространство. Которая превращается из чего-то отвергаемого (как любая тюрьма), во что-то привлекательное – как романтика Владимирского централа из одноименной песни, но не в пошло шансон-приблатненном смысле, но в ощущении богемного притона, с той лишь разницей, что открытого для города. И открытого максимально.

DSC03499

Время отрицательного пространства остановилось. Оно теперь было “до” и постепенно стирается в памяти

Comments are closed.